И полузнайство ложь в себе таит; Струею упивайся пиерид: Один глоток пьянит рассудок твой, Пьешь много — снова с трезвой головой[52].
Был, наконец, Кастальский источник на горе Парнас, посвященный Аполлону.
Что касается моих жизненных принципов, то я одновременно скептичен и легковерен — и это меня полностью устраивает. В данном случае я легковерен. И даже немножко суеверен — во всем, что касается вдохновения. Может быть, об этом даже опасно говорить вслух; может быть, источник иссякнет, если заявлять о нем во всеуслышание. Но я знаю, что людям интересно знать, как сочиняются истории, потому что мне и другим писателям очень часто задают вопрос: «Откуда вы берете идеи?» Но есть и другой вопрос, порожденный тем же интересом: «Откуда мне взять вдохновение?»
Как и многие другие писатели, я не знаю ответов на эти вопросы, а потому обычно отвечаю сдержанно или уклончиво. «Откуда вы берете идеи?» — спрашивают меня, а я, например, отвечаю: «Не знаю, откуда они приходят, но могу сказать, куда: они приходят к моему письменному столу, а если меня не окажется на месте — поворачиваются и уходят». Ответ совершенно бесполезный, но, по крайней мере, честный. Способность подолгу сидеть за столом, скучать, терпеть и ждать, разочаровываясь снова и снова, решительно необходима писателю, но людям не нравится об этом слушать — им подавай прекрасный идеал вдохновения.
Поэтому я сейчас попробую кратко описать, каково это — чувствовать вдохновение (в том смысле, который обычно вкладывают в это слово). На самом деле я говорю об этом очень редко и, насколько помню, ни разу не обсуждал этого с другими писателями. Но вот как это чувствую я: не как изобретение, а как открытие. Как будто история, которую я пишу, уже где-то существует в некоем платоновском смысле, а мне лишь время от времени дается к ней доступ. Занавес ненадолго поднимается; луна выходит из-за туч и озаряет пейзаж, прежде скрывавшийся во тьме; в общем, что-то в этом роде.
Происходит нечто необъяснимое — и наступает миг совершенной ясности: я внезапно замечаю в истории, которую пытаюсь писать, — в этом огромном и неуклюжем сгустке хаоса и тьмы, — разнообразные возможности и связи, паттерны и соответствия, о существовании которых даже не подозревал. Я внезапно замечаю выход из тупика. Я понимаю, что нужно сделать, чтобы свести такого-то персонажа с таким-то. Я нахожу ответ на вопрос, как подобрать все «хвосты» в самом финале. Я вижу совершенство формы и понимаю, что ради него стоит и дальше сражаться с этим неподатливым материалом, из которого я пытаюсь ее вылепить.
Такое состояние — чувство вдохновения, или как бы мы его ни назвали, — длится недолго, но этого вполне достаточно: ведь вам всего-то и нужно, что увидеть возможности. Это здорово поднимает настроение, и вы возвращаетесь к работе с новыми силами.
И это действительно… Не хочу впутывать сюда рассуждения о духовном, но это действительно воспринимается как благодать. Примерно такое же удивительное чувство испытываешь, когда долго идешь по горам в жаркий день, а бутылка с водой уже опустела — и вдруг тебе на пути попадается прохладный, чистый родник. Это чувство облегчения, благодарности и блаженства великолепно передано в коротеньком стихотворении Леонида Тарентского из «Греческой антологии»:
Здесь, на лугах, в углубленьях, наполненных илом, не пробуй Ты тепловатой воды, путник, и дальше ступай, Тут недалеко; взойди на вершину, где телки пасутся; Рядом приют пастухов — пиния гордо растет. Сразу увидишь источник, текущий, журча, из утеса; Струи его холодней гиперборейских снегов[53].
Я хотел сказать правду о том, что чувствую, — и вот она, эта правда. Вот на что это похоже. И еще: этому всегда сопутствует ощущение, что там, откуда это пришло, осталось еще больше. Что где-то там есть неистощимый источник силы, истины, смысла, ободрения и счастья. Чувствуешь себя так, словно на тебя и впрямь сошла благодать. Словно что-то пришло откуда-то извне, чтобы утешить меня, укрепить и придать сил. И что бы это ни было, оно не скупится: не то чтобы мне нацедили каплю-другую и сказали, что на этом — всё, потому что запас у них ограничен, а другим людям тоже это нужно, и посоветовали экономить, потому что свой лимит на текущий финансовый год я уже выбрал. Нет, ничего подобного! Там, откуда приходит вдохновение, его всегда хватает на всех. И это само по себе — потрясающий источник надежды и силы. Вот видите — источник! Этот образ пробрался в мои рассуждения так ловко, что я едва заметил. Перед нами снова наша фундаментальная частица — такая крохотная, что ее очень легко упустить из виду, если не присмотреться.
Образ вдохновения как источника и тема его связи с сочинительством ярко представлены в двух великих поэмах Сэмюеля Тейлора Кольриджа — «Сказание о Старом Мореходе» и «Кубла-хан». В основе композиции «Кубла-хана» лежит образ священной реки Альф, что бежит «сквозь мглу пещер гигантских, пенный, / Впадает в сонный океан»[54].
В центральной части этой поэмы Кольридж описывает расщелину в горном склоне, называя ее «пленительным местом»: «О, никогда под бледною луной / Так пышен не был тот уют лесной, / Где женщина о демоне рыдала». Эта женщина, рыдающая о демоне-возлюбленном, появляется лишь однажды, возникнув непонятно откуда: очевидно, образ ее использован просто для описания местности. Она не входит в число действующих лиц — это просто такой персонаж, которого можно встретить в этой местности, потому что местность к этому располагает. Правда, есть старинная шотландская баллада под названием «Демон-любовник», и Кольридж наверняка ее знал (известно, что он читал шотландские баллады), но там отношения между женщиной ее возлюбленным демоном совершенно иные, чем в «Кубла-хане». И все же эта женщина, которая, говорит нам Кольридж, так удачно вписывается в изображенный им романтический пейзаж, — персонаж некой истории (что-то привело ее сюда, и у этого будут какие-то последствия), пусть даже и неизвестной. И прямо в этой истории — зачарованное место, где из-под земли вырывается бурный поток:
